almond & dandelions

В субботу у Ханса и Эвы было медленное домашнее утро, дети шумели, Ханс пытался рассказывать им про выставку в музее, Эва допекала какой-то пирог, купленный в магазине, а к обеду Ханс, погрузив в машину сына и дочь, поехал за город. Эва, собрав им еду и крепко всех поцеловав, осталась в съемной квартире. Она планировала работать до вечера, и пойти вечером в гости. Ханс хотел выбраться на природу, и разделиться показалось естественным.

— Я нужен тебе на ужине? – спросил он вечером накануне.

— Не то чтобы нужен, но тебя пригласили… Ты хочешь пойти?

— Не очень. Ничего?

— Ничего.

К вечеру Эва одела любимое платье, распустила волосы и, купив дорогое вино, пошла пешком к Бренде и Берну. Она чувствовал волнение, и по пути позвонила мужу. Его будничный, позитивный рассказ о том, как прошло время после обеда; об окрестностях; о том, как дети уснули в машине, и как они скоро приедут домой, Эву успокоил.

— Скоро увидимся.

— Целую.

Дома у Бренды и Берна было тихо. Сыновья опять были у родственников. Квартира была расположена в хорошем районе города, с дорогим жильем, и многие соседи имели летние дома в близлежащих горах, куда уезжали на выходные. Оттого, наверное, не было слышно того пятничного расслабленного городского гула, который создавал фон в их прошлые совместные вечера в ресторанах. Казалось банальным, детским почти ставить музыку или включать телевизор, и они не включали, а тишина способствовала какой-то ненужной торжественности, и непонятно было, как от нее избавиться. После ужина, вкусного, но слегка неловкого, за которым Эва почти не ела, но много говорила (о чем? …спустя десять минут даже она сама не могла вспомнить. …и говорил ли кто-то еще?), они сели на диван смотреть фотографии. И тогда Бренда, не в силах больше тянуть и притворяться, нагнулась и поцеловала Эву. Не почувствовав от Эвы сопротивления, Бренда потянулась к руке Берна, чтобы положить его ладонь на колено Эве. Прерывисто, почти неслышно Эва вздохнула, и, отвечая одновременно на прикосновение и поцелуй, будто нырнула в пруд их и своего желания.

Через несколько часов Эва выбралась из огромной кровати и на ощупь собрала одежду. Сбоку от нее лежал Берн – он тоже не спал – и даже в темноте Эва ощущала взаимность тоски от предстоящей разлуки и обоюдный страх от того, что статус кво в их отношениях сменился на неизвестность. Бренда спала по другую сторону от Берна. Эва сделала шаг назад к кровати, провела большим пальцем по щетине и губам Берна, ощутив его беззвучный поцелуй, и выскользнула сначала из комнаты, а потом из квартиры.

А что же Эва, что же Ханс? Эва тоже ощущала счастье, но оно было иным. В нем было меньше смятения, ибо не было размышлений о том, что еще будет. Эва была счастлива уже сейчас, в этом настоящем. Ханс ценил Эвину способность загораться – делом ли, человеком. В такие моменты Эва забывала про свою внутреннюю неудовлетворенность. Тепла ее хватало на всех, и оно просачивалось из Эвы обаятельными полуулыбками, ласковыми взглядами, нежными прикосновениями, обволакивая близких. И в ее немного грустной, немного серьезной привычке быть и жить появлялось легкое лукавство, щадящая самоирония, чуточка легкомыслия. Быть рядом и не получать удовольствие от этой перемены, даже понимая скрытую ее причину, было невозможно. И Ханс наслаждался сполна, беззастенчиво черпая мед ее обаяния и влюбленности.

Интерес Эвы к Берну был почти всеобъемлющ: до буквы ее интересовала теперь не только его работа, но и его мысли, его быт, и даже его жена. Эве чужда была ревность, да и будешь ли, читая запоем книгу, ревновать главного героя к тому, из чего герой этот состоит. А Берн, среди прочего, состоял из постоянства.

Вместе с тем, Эва не умела форсировать события; даже в увлеченности она была ведома отчасти другим человеком, отчасти своей интуицией, улавливающей оттенки чужих настроений – и не пыталась вести. Оттого в пятницу — на следующий день после их солнечного, полного объятий и тихого смеха обеда — она не поцеловала Берна, не взяла его за руку и не сказала про тот обед ни слова. Они работали за соседними столами, обмениваясь иногда краткими фразами. В этом тоже было удовольствие – присутствие другого стимулировало каждого из них, и работа спорилась. Но за пределами работы пятница оставляла многое несказанным; каждый слегка страшился выходного и отсутствия совместных планов. Эва, дабы не расстраиваться, заранее почти решила, что проведет оба дня с семьей. Но в обед к ним в офис зашла Бренда – ей удалось раньше уйти с работы и заехать к ним. Она хотела пригласить Эву и ее семью к ним на ужин в субботу.

Потом были еще совместные ужины; был Берн, с улыбкой улетающий в другие галактики в сумерках после пары бокалов вина, пока Бренда крепко держала его под руку, направляясь к станции метро; была сама Бренда, ощущавшая радость от какого-то странного узнавания, будто переносясь назад в юность – это мои люди, я их люблю. Радость тут же смешивалась с тоской от вынужденной мимолетности их встреч, и от предчувствия разлуки.

Но Бренда не была Берном. Она предпочитала действие ожиданию, а разрешение – неизвестности. Сначала она пригласила Эву провести вместе субботу. Можно взять детей, сказала Бренда, думая о том, что сама договорится с мужем и оставит своих мальчишек дома. Эва привела маленькую дочь; они втроем гуляли по музею современного искусства. На одной из картин они увидели двух женщин: одна была с соломенными волосами, другая — с волосами каракового цвета. Футуристические женщины обнимали друг друга посреди поля обычной кукурузы. Было видно, что это неверное место, но им все равно хорошо.

После прогулки Эва снова кратко, легко обняла Бренду, как она раньше обнимала ее после ужинов, только теперь на улице было светло, никто не пил вина, а рядом стояла Эвина дочь и что-то тихо напевала. Тем вечером Бренда не заметила, что Берн опять был на Марсе. Сама она была где-то на Сатурне или Уране – слишком далеко для мелочных земных наблюдений и дел.

Еще через неделю Бренда организовала воскресенье с Эвой в ботаническом саду. Берну было поручено взять детей и сделать покупки. Ты достаточно общаешься с Эвой по будням, говорила Бренда, и Берн боялся ответить и «да», и «нет», потому что и то, и то другое было своего рода правдой. Эва, Бренда и Эвина дочь гуляли по саду; потом откуда-то возник Эвин муж с сыном – Бренда странным образом их почти не запомнила, хотя они проговорили о чем-то минут пятнадцать. Ханс забрал дочку, поцеловал Эву в лоб и сказал: «Хорошо проведите время». Ближе к вечеру Бренда показала Эве вечернее кафе, где не была уже много лет. Они пили бренди, бренди горчило. Эва слегка пританцовывала со стаканом в руке и рассказывала забавные истории. В них нередко фигурировали какие-то boyfriends и girlfriends, и по той раскованности, с которой Эва их упоминала, было совершенно непонятно, имеет она в виду друзей или кого-то еще, но это и не было важно. Смеясь, Бренда слегка касалась ладонью Эвиного локтя. Позже, уже дома, одна, Бренда пыталась вспомнить: а что было раньше, между садом и баром? Но все сливалось в одно одинаково взволнованное, пролетевшее сквозь нее воскресенье. Как и Берн, Бренда теперь была поглощена присутствием Эвы, будто внутри у нее обнаружилась неведомая ей ранее емкость, и только будучи рядом с Эвой эту емкость можно было заполнить.

Еще несколько дней Бренда чувствовала это волнение, не видя Эвы. Она расспрашивала Берна каждый вечер об их работе, но оба они смущались от этих расспросов, не сообщая друг другу важного. И Бренда решила, что надо поговорить с мужем; надо все понять, все объяснить – Бренда верила в силу честного разговора.

— Это удивительно, но общение с Эвой меня поглощает. Невольно вспоминается ощущение детской влюбленности в друга или подругу, – и Бренда задержала дыхание. Берн мыл посуду, стоя к ней боком. Она ждала, пока он повернется и посмотрит ей в глаза.

Но Берн не повернулся. В голове у него все еще крутился сегодняшний полдень: обрывками света, запахов, прикосновений. Они сидели вдвоем с Эвой на траве в тени дерева, недалеко от здания с их офисами. Их общий коллега уже уехал, и ежедневные обеды стали теперь мероприятием на двоих. От легкого ветра ветки над ними покачивались, открывая просветы для лучей, и яркое солнце попадало в глаза, заставляя щуриться. Эва рассказывала о давнем неудачном путешествии, грустно и иронично, и тихо смеялась – в основном над собой, — мимолетно припадая иногда к плечу Берна. Подняв руку, он с улыбкой обнимал ее, будто по-дружески сочувствуя, гладя ладонью ее предплечье. Слушая, он молчал, но голова его шла кругом от внезапного острого ощущения счастья. Потом они завернули в бумагу остатки лепешки, которой обедали, и побрели назад на работу.

— Ты слышишь? – Бренда, стояла рядом и ожидала ответа.

—  Да-да. Я знаю…  — тихо ответил Берн жене, так и не повернувшись.

Опустив глаза, Бренда приблизилась, поцеловала его в родную, знакомую ей до сантиметра спину – там, где виднелся под шеей напряженный позвонок – и направилась в свой домашний кабинет. В ту ночь она долго не могла уснуть.

Бренда, жена Берна, всегда осознавала, что Берн привлекателен не только для нее. Спокойная, внимательная манера слушать, не осуждая, в сочетании с каким-то юношеским иногда задором, который проступал через это спокойствие, когда-то подкупили ее совершенно – и не могли не подкупить кого-то еще. К тому же, Берн был красив, насколько красивым может быть мужчина, не думающий про привлекательность. Высокий, статный, плечистый, c густыми волосами, в которых уже виднелась седина — почему ранняя седина красит мужчин, но не женщин, спрашивала себя Бренда, — с четко очерченными большими губами, над которыми всегда виднелась аккуратная щетина. 

Нельзя сказать, что привлекательность Берна всерьез волновала Бренду. Но с приездом Эвы Бренду начала настораживать его отстраненность. Раньше в своей внутренней увлеченности чем-то, что существовало вне семьи и дома, Берн будто был в соседней комнате или на соседней улице – даже если на самом деле был на расстоянии вытянутой руки. Теперь же, с приездом Эвы, Берн будто находился на Марсе. Необычным также было то, что он при этом не казался озабоченным или расстроенным. Наоборот, рабочие ужины оставляли Берна подозрительно счастливым. И Бренда начала расспрашивать.

— Откуда твои коллеги? Где они работали раньше? Сколько лет ее детям? Много ли у вас в профессии похожих на нее женщин? Ты пожимаешь ей руку? Она обнимает тебя при прощании?

Их профессия действительно не жаловала женщин, и оттого Бренда невольно ощущала некую экзотику в этом сотрудничестве. А Берн не умел и не хотел обманывать, хотя скрывать было все равно нечего. Да, женщин не много. Да, обнимает. Эти два факта нормально сосуществовали в их демократичной профессиональной культуре, но не в голове и сердце Бренды.

Тогда Бренда попросила с Эвой встретиться. Она договорилась с родителями, живущими рядом, про детей и пошла с Берном на очередной полурабочий ужин. Ужины с коллегами Берна обычно утомляли ее, ибо были ей скучны, но Бренда хотела видеть лицо своего мужа, когда Эва обнимет его на прощанье. Как человек внутренне справедливый, она хотела сначала убедиться, что Эвы надо опасаться, и что Эве нет места в их жизни. Убедившись, она хотела об этом Берну сказать. 

Но за весь ужин не возникло ни одной двусмысленной фразы или горячей точки в разговоре, не было сказано ни одного неприятного слова. Она видела близость мужчин к Эве, близость мужчин между собой (они давно работали вместе), и невольно чувствовала себя близкой к ним всем, будто включенной в избранный круг. От этого было уютно, и не хотелось уходить домой. После ужина Эва легким, естественным движением обняла Бренду первой, коснувшись щекой щеки. Это было неожиданно и приятно, и оттого Бренда пропустила момент, когда Эва сразу после кратко обняла Берна. Из ресторана Бренда с Берном вышли под руку, прижимаясь боками, будто пытаясь сохранить полученное тепло.

С годами, несмотря на отдельные жизни Эвы и Берна, странная общность в  отсутствие союза сохранила статус кво; сохранилось и трудно объяснимое обоюдное желание быть подле друг друга. Пусть урывками, слетами и командировками, но каждый успел что-то узнать о другом. И со стороны они стали похожи на старых друзей, но в дружбе этой по-прежнему было больше и смущения, и тепла, и осознанной близости, чем дОлжно в дружбе между коллегами. И в какой-то момент Эва, наконец, решилась приехать надолго к Берну.

Это не было свиданием. Эва устроила приехать с семьей. В то же время к Берну одновременно в Эвой приезжал старый товарищ и их общий коллега. Могло даже показаться, что это был продуманный ими план, включавшим пути к отступлению и пояснению. Но это было не так: лицемерия Эва избегала, а без лицемерия оставалось просто желание быть рядом с Берном, ничего не ожидая взамен, и оставался самый естественный способ – через работу, язык которой был их общей речью.

Город Берна был далеко от города Эвы, и реальная необходимость (а точнее, ее отсутствие) в поездке не была пропорциональна пересеченному расстоянию. Но семья Эвы была легка на подъем, Хансу и детям нравилась возможность провести несколько недель в новом месте, а длительные командировки так или иначе были частью Эвиной работы и жизни. Да и ведь Берн не раз до этого тащился много часов и километров, чудом балансируя свое расписание, в точку мира не примечательную почти ничем, кроме того, что именно там была возможность работать и была Эва.

Эва с семьей остановились в съемной квартире недалеко от дома и офиса Берна на несколько недель. Эва шла по утрам на свое временное рабочее место по длинной аллее с узловатыми, раскидистыми дубами. Новые запахи, свежесть этих утр, почти летнее тепло — наверное, только ради этого стоило приехать, думала Эва. Старшему сыну Эвы подыскали временно профильную школу; маленькая дочь оставалась с няней. Муж Эвы, Ханс, удаленно работал, а в свободное время возил ее и детей изучать окрестности. А Эва и Берн делали то, что делали всегда, когда встречались: вместе работали, внутренне счастливые, взволнованные и поглощенные присутствием друг друга.

Эва и Берн не жили в одном городе или даже в близких городах, но встречались из-за успеха в своей редкой профессии: архитектура масштабных городских проектов. Вскоре после первого знакомства Эва начала заранее опасаться этих редких и кратких встреч. Она боялась, что их история закончится, не успев начаться, а боясь, пряталась за льдом безразличия. Но простота, с которой Берн рад был ее видеть, каждый раз отогревала Эву.

Прощания были сложнее. Даже в отсутствие времени наедине что-то всегда выдавало их друг другу, но выдавало, как они надеялись, только им двоим.  Слишком близкое расстояние между двумя силуэтами; брошенное Берном «Let’s run away» о всего лишь обеде в людном месте на двоих; нервозность последнего разговора; повторные объятия тогда, когда и один раз не был бы нужен. Каждый понимал, что эти неказистые несколько часов или дней проведенные за работой, эта неловкость в общих с кем-то разговорах, эти ненужные, но и неслучайные в своей мимолетности прикосновения и есть их единственная возможность быть рядом. Вместе с тем, одно лишь ощущение присутствия наполняло каждого из них двоих, будто пустой сосуд, не оставляя свободным ни мысли, ни часа.

Разъехавшись, Эва и Берн делали вид, что всего не сказанного, ускользающего, но не оставляющего их не существует. Но, обнаружив внутри емкость такого размера даже однажды, уже трудно про нее забыть. И меланхолия от невозможности быть рядом поглощала первые несколько суток. Иногда Эва тихо и иносказательно плакала об этом мужу, а муж в ответ по традиции нежно и исключительно хорошо ее любил. После, в очередной раз смирившись, Эва день-другой могла почти не вставать с постели, жалуясь на усталость от командировки и головную боль.  Потом шла, например, к лору, лор прописывал ей таблетки от боли в душЕ и ушах, а во время ожидания в клинике (полтора часа, услужливо подсказывали Эве в регистратуре) она в уме разбирала их с Берном недоисторию по косточкам, надеясь таким образом изгнать навязчивые мысли. Берн тем временем был у себя дома и просто молчал. Больше работал, меньше брился, старался не расстраивать своей иррациональной тоской детей и жену, ибо знал, что не имеет на это права. Постепенно чувства сглаживались, хотя и не пропадали. В длительные периоды на расстоянии они оба были так убедительны своим бездействием, что им самим почти удавалось уверовать в то, что их ничего не связывало. Эта иллюзия разрушалась при следующей встрече.

У Эвы была иная история. Эва могла быть теплой, радостной, легкой, но вместе с тем почти никогда не могла быть до конца счастливой, будто старатель, все еще ищущий свой золотой самородок. Степень ее несчастья не имела отношения к ее реальности, которой можно было легко позавидовать со стороны. Ее работа архитектором, ее муж, дети, да и сама Эва: высокая, с солнечной улыбкой, не выглядящая на свой возраст – все это со стороны складывалось в картину спокойного благополучия.

Ханс — Эвин муж — любил Эву; Ханс знал многое об Эве; Ханс разрешал Эве влюбляться. Эва избегала легких историй, но после историй редких и сложных приходила к нему, как битая собака, раздавленная пониманием, что она в очередной раз слишком много отдала кому-то, кому это было не очень-то нужно. И по возвращении почти ритуально Ханс пытался залечить собой бродячее Эвино сердце. А Эва будто смотрела на себя и его со стороны; будто была и не была с ним, тонко вместе с тем ощущая совершенство их союза.

Вместе с тем, Эва хотела читать людей, как книги, и голод ее не становился меньше с ростом прочитанного. Так теперь ей не давало покоя желание развернуть по-немецки сдержанно-плотный переплет Берна, провести пальцем по шершавому, не новому, но красивому форзацу, и начать впитывать в себя слова, предложения и абзацы. В них она хотела найти – и знала, что найдет – зеркальное отражение своих мыслей, чувств и опыта, но окрашенное в другой цвет или перевернутое вверх дном. Этому Эва хотела удивиться с той наивностью, с которой умеют удивляться дети; это она хотела полюбить с искренностью, с которой не могла полюбить мысли и чувства свои.

Читать однако хотелось не многих. Это не было гордыней, а было малоприятной правдой жизни, по отношению к которой у Эвы было никакого выбора. Шкала интереса, который вызывали у нее другие люди, не была похожа на линейную и гомогенную шкалу градусника температуры по Цельсию. Скорее, это была шкала-дерево, в которой Эва сидела на достаточно удаленной ветке. Где-то на близлежащей и гибкой ветви энергично раскачивался Ханс, время от времени радостно и бесцеремонно вторгаясь в поле ее внимания. В остальном древо в непосредственной к Эве близости было лысовато, особенно если наложить географические ограничения. Совпадения были редки, а такие совпадения, как она и Берн, были почти уникальны. К тому же, постепенно появлялись и другие ограничивающие условия, вроде этики семейных и профессиональных отношений или банального недостатка времени. Эвино времяпровождение с появлением детей, постоянной работы и дома все больше задавалось фразой «надо бы», чем словами «хочу» и «могу».

К середине жизни — хотя Берну хотелось верить, что это была треть — обрастаешь багажом. Багаж состоит из принятой роли и соответствующей ей ответственности. В той системе координат, что Берн для себя выстроил, все это было почти не связано с материальным положением или тщеславием. Но люди – кругом были не безразличные ему люди, на чьи жизни он имел влияние, от малого до серьезного. Дети, жена, родственники, ученики, коллеги. Если судить по количеству направленных не него доброжелательно взглядов, Берн был публичным человеком, и в этой публичности не было места необычным историям. А необычные истории с Берном норовили случиться. Его внешней — не внутренней, ибо мало кому он рассказывал о том, что у него внутри – открытости и способности принимать разнообразие характеров было достаточно для того, чтобы впустить в свою жизнь необычное.

Часто ли кто-то встречает любовь в середине жизни? Само слово «любовь» постепенно становится для многих почти не произносимым, кроме как в контексте буднично-нежном (любить жену, детей, занятие, блюдо) или контексте пафосном. Берн щедро использовал в своей жизни контекст первый и жестко отсекал намек на контекст второй, и это делало жизнь умеренно простой — пока не случилась Эва. В его чувстве к Эве не было ни будничности, ни пафоса.  

Сначала в Эве его зацепило нечто заметное внешне и не делимое на обычные существительные. Красота? Но была ли она красивой? Ум? Но мало ли он видел умных людей? Эта была какая-то удивительная порода, от которой Берн не мог отвести глаз, хотя взгляд его не всегда падал туда, куда было должно. Детали завораживали его, к его собственному удивлению. Например то, как она невольно напрягала гибкое запястье, жестикулируя. Или соломенные, отливающие нежной рыжиной волосы и такие же ресницы на ее открытом и вместе с тем не читаемом им лице — будто это картина, которой он не понимает. Или светлая кожа, небрежно прикрытая расстегнутой сверху формальной рубашкой – в этой небрежности ему читался намек на побег от условностей; сочетание собранности и спонтанности. Также она и говорила: как будто все слова в ее быстрой речи были тщательно продуманы, но продуманы за пять секунд до того, как сорвутся с губ.   

Всем этим можно было любоваться, но можно было и легко забыть. Но к этому поверхностному восприятию быстро прибавилось еще одно измерение. То, в котором Эва вдруг, посреди отвлеченной или рабочей дискуссии, поднимала на Берна глаза – их он тоже не мог прочесть — и  спрашивала или говорила о чем-то кратко и честно, и эта честность совпадала с его собственными мыслями. Или то, в котором проступавшая теплота ее была больше, чем существовавшая в ней параллельно собранность и отстраненность. Попадая на Берна, тепло проникало вглубь трудно объяснимым, забытым почти чувством, как напоминание о сладком детском сне. И когда Берн с Эвой пересекались по работе, он нередко ловил себя на том, что следует за ее теплым сиянием, как завороженный, не имея ни планов, ни причин. Тогда он изобретал причины и планы, легко после от них отрекаясь. Но даже в этой зачарованной полуслепости Берн не чувствовал себя вправе отречься от багажа.