Надо перевозить тексты сюда из полуфункционального жж. Сегодня перепечатываю заметки-записки из времени, когда мы ездили по южной части ариканского континента. Мы тогда проехали на машине от Мыса Доброй Надежды до Намибии, и через часть Намибии — так, чтобы не доезжать до малярийных мест. Так как с нами была двухлетняя Соня, мы ехали почти исключительно в ее дневной сон, а в остальное время гуляли. Получилась неспешная поездка, которая заняла, если я правильно помню, больше месяца. Немного фотографий здесь, хотя, конечно, пора бы мне уже всерьез разобрать фотографии с того времени и опубликовать часть остальных тоже, хотя бы для себя и выросшей уже Сони.
*
Капущинский писал: Африки не существует. Думаю, именно поэтому он провел в африканских странах так много времени.
Частью моего отроческого образования был старый прекрасный фильм «Из Африки». Это было то кино, которое хотелось пережить и в нем остаться, и не только из-за Роберта Редфорда. Там была такая саванна – от края до края экрана и мира, — в которой ты вместе с героями был крошечным, а она – почти бесконечной, дикой и полной страшного и удивительного. В той саванне не было ни одного забора.
Прокатавшись месяц по ЮАР и Намибии, я поняла, что африканская природа живет за забором. Забор служит обычно не для того, чтобы защищать людей; чаще, он защищает других хищников от людей. Конечно, если там, за забором, остались еще другие хищники. За большинством заборов нет и их, а из крупной африканской фауны есть только копытные и мелкие звери.
Если иметь достаточную мотивацию и средства, то удается попасть в места, где за забором не природа, а люди, а природная система имеет некую иллюзию полноты: со слонами и носорогами, с хищными кошками, охотящимися на копытных, с падальщиками и прочим уникальным, сохранившимся на этом континенте. Лишь иллюзия это оттого, что кого-то всегда не хватает для задуманного природой. Например, в удивительном парке Этоша маловато слонов и катастрофически мало носорогов. Один рог стоит больше двадцати тысяч долларов на черном рынке, как лекарство от всего, что угодно, и символ статуса, например, в Китае. А именно слоны и носороги, как никто, должны способствовать обновлению почвы и скудной растительности, на которой пасутся копытные, которых едят хищники, которые…
Эндемичное и аутентичное в Африке почти всегда на продажу: экскурсии к племенам, возможность увидеть гепарда или пообщаться с морским котиком. Я много лет хотела оказаться в пустыне Дамараленд. И только две недели назад я поняла, что нельзя обмотаться платком от песка, взять зонтик и пойти по ней пешком, чтобы найти намибийского хамелеона. Намибийских хамелеонов почти не осталось в дикой природе, и чтобы их найти, нужно пять часов кататься на джипе по пескам с человеком, который каждого местного хамелеона знает в морду, и мимо будут постоянно проезжать такие же джипы, потому что за двадцать лет существования бизнес фотографирования хамелеонов раскрутился. Даже просто пойти пешком в место обитания этих хамелеонов нельзя, и не потому, что ты заблудишься или перегреешься, а потому что нужно получать разрешение, а если разрешения отменить и бизнес закрыть, то оставшихся семь с половиной рептилий в одну ночь выловят и продадут в частные коллекции по всему миру. Все это не делает хамелеонов менее фантастическими созданиями; однако же приносит понимание, что почти ничего сегодня в Африке не существует просто так. Все должно оплачивать себя, чтобы как-то выжить.
Несмотря на все это, ежедневно с нами тут случается что-то прекрасное: например, когда я смотрю, как прыжками из воды выходит десяток ориксов, меня догоняет иллюзорная Африка из моего детства. Шерсть висит у них на груди, будто нарядный костюм с бахромой, и рога они держат высоко и прямо, даже когда скачут. Вокруг щелкают затворы фотоаппаратов – клик-клик-клик – но когда их заглушает плеск воды, я переживаю короткий момент счастья. Или когда хамелеон начинает вдруг куда-то идти после получаса сидения на месте – вы видели когда-нибудь, как идет хамелеон? Кажется, каждая нога у него движется по кругу, и каждый из четырех кругов независим от остальных и запускается тогда, когда ему вздумается. Самое странное в этом то, что все это абсолютно не удивляет самого хамелеона: если бы я так ходила, я бы не переставала смеяться, но хамелеон ничего, невозмутим и даже чем-то горд. Или когда из золотистой травы светясь в мягком предзакатном солнце почти до прозрачности торчат пушистые уши мамы-бородавочника и – ушки поменьше и попушистее – пяти ее попросят.
Мы через два дня улетим из Африки, но я уже хочу сюда вернуться. Не потому, что Африка прекрасна или в Африке интересно. А потому, что Африки не существует. Это горькая потеря детской мечты, и она оставляет внутри, подобно занозе, острое желание Африку искать.
*
Мы надеялись попасть на цветение пустыни в ЮАР: моря ярких маргариток, разливающиеся после первых зимне-весенних дождей. Вместо этого мы попали на двухлетнюю засуху и – почему-то – цветение суккулентов. Почти каждый алое (а алое в Африке бывают деревьями всевозможных форм) выпустил хотя бы одну стрелу.
Самым удивительным однако оказались не густо цветущие алоэ, не молочаи, похожие на кактусы, но имеющие сотни мелких цветочков, а крошечные суккуленты, растущие на кварцевых полянах. В ЮАР попадаются такие кварцевые пустыни, с россыпями белых блестящих камней. В этих камнях – свой мир. Светящиеся на солнце растения; почти кубические по форме кузнечики, маскирующиеся под кварц; цветущие камни-растения литопсы, которые в других местах трудно найти, а тут на них трудно не наступить. Удивительно не столько то, как они цветут, сколько то, что они цветут вообще: название «литопс» происходит от греческого «камень», и растения эти действительно больше всего похоже на камни, неожиданно выпустившие сумасшедшие ярко-малиновые цветы. Рассматривать все это можно долго, находя что-то новое: для увлекающегося фотографией это напоминает muck diving на суше.
P.S. Пока смотрели и делились фотографиями, высянили, что это не просто литопс, а аргиродерма — разновидность литопса, которая растет только в небольшом регионе кварцевых пустнь на западе ЮАР, где мы их и нашли. Аргиродерм, оказывается, больше пятидесяти видов, и все оттуда. Муж теперь сокрушается, что мы нашли всего видов десять (нам в голову не пришло, что на крошечном кусочке такое разнообразие растений, которых больше нигде не увидеть). Интересно, что больше мы ни одного туриста в этом регионе не встретили, а информацию про заповедник, которым объявили часть пустыни в этих местах всего несколько лет назад, я нашла в виде дайджеста какой-то местной газеты в интернете.
*
Олуши очень красивые. В Мексике, на тихоокеанском побережье, есть места, где поднимаешься со дна (туда возят нырять), и прилетают олуши, садятся вокруг тебя на воду, некоторые коричневые, некоторые белые с синими лапами, и это какая-то абстракция красоты: летящая, острая, чистая форма.
В ЮАР мы поехали смотреть их колонию и попали на сезон гнездования. Одна птица сидит на мысу, другая улетает в океан охотиться на рыбу. А когда возвращается, она вскидывает крылья куда-то за голову, шею натягивает струной и так, клювом вверх, танцует вокруг первой. И первая тоже тянет шею — мол, здравствуй, милая, очень рад. Потом они трутся шеями, что-то делают клювами, подозрительно похожее на поцелуй. И все это — в море таких же больших, белых птиц. Насмотреться на это невозможно.
*
На въезде в Намибию мы попали в песчаную бурю. Едва мы успели пронести спящую Соню по пограничникам прямо в автомобильном кресле и уложить назад в машину, как поднялся ветер с песком. Хотя разве можно назвать это ветром — скорее, пустыня привстала на несколько метров и куда-то пошла, прихватывая с собой то, что оказывалось на пути. Пока мы с мужем по очереди бегали от одного маленького домика к другому, пытаясь не улететь (мы въезжали еще и в закрытую зону добычи алмазов, и каждому взрослому нужно было получать заранее оформленный пропуск, а потом его показывать), поток песка щипал глаза, несмотря на солнечные очки, ничего почему-то не закрывавшие.
Вечером, когда буря улеглась и стала больше похожа на легкий туман из песка, чем на пелену, мы заглянули на детскую площадку в парке города Оранхемунд. Парк был окружен деревьями, и дышалось там легче, чем где-либо еще. Площадка была заполнена ориксами. Красивые, яркой расцветки антилопы с длинными острыми рогами, размером с маленькую лошадь, они щипали травку вокруг качелей и горок и, видимо, тоже прятались тут от ветра. Не рискнув запустить к ним Соню, мы поехали печь блины (блины просила Соня) и спать.
Следующим – тихим — утром, уже с другой детской площадки в том же городе, но у моря, мы смотрели на двух плещущихся рядом с берегом китов. Они были так близко, что можно было рассмотреть белые наросты на их мордах.
*
Почему куду такие красивые, в загадочных тонких полосочках, становится понятно, когда видишь их в естественной среде: в африканских кустах.
Несмотря на все восхищение крупными африканскими зверьми, совершенно не хочется пополнять бесчисленные ряды тех, кто каталогизирует своими фотографиями жителей саванны: вот слон стоящий, вот сидящий, вот маленький, вот большой, вот он моется, а вот — ест. Оттого фотографий из прекрасного парка Этоша будет чуть-чуть. Снимать в Этоше легко, звери сами идут в объектив, и потому это в каком-то смысле худшее место для фотографа природы, особенно для восторженного и не подозревающего, что он снимает миллиондвестипятидесятитысячную фотографию с подобной композицией и предметом, а все предыдущие можно найти в интернете.
*
Самым неприятным за все путешествие по ЮАР и Намибии оказалось то, что в чемодан к нам забралась карликовая мышь и там накакала. Точнее, неприятным это оказалось в основном для меня: Соня почему-то сказала только, что «мышка хорошая», а папа прокомментировал, что надо радоваться, что не слон. Поливая чемодан внутри кипятком (от болезней), я говорила, что слоны так не делают. В подтверждение, что делают, муж рассказал мне про видео, где слону удалось заполнить ценным грузом целый кузов туристической машины.
*
Мы теперь хотим вернуться в Кейптаун и окрестности в какое-нибудь время года, кроме африканской зимы, хотя бы для того, чтобы наныряться там как следует. Зимой местами волны, видимость так себе и прохладно. С другой стороны, двухлетней Соне вода градусов 12-14 по Цельсию нипочем, и, глядя на то, как мама собирается нырять, она прыгнула в море прямо в куртке и кроссовках. Вытащили с трудом, потому что сопротивлялась.
*
Мы были в городе, в который когда-то непросто было отправить письмо, ибо название его было слишком длинным для почтового сервиса: Hermanuspietersfontein. Потом его сократили до «Эрманус».
Прибой в дни нашего пребывания там был такой силы, что ни я, ни муж, ни тем более Соня не могли вспомнить ничего подобного. Огромная, ревущая масса воды, с неутомимой периодичностью поднимающшаяся на несколько этажей и разбивающаяся об утесы с фонтанами брызг. Посреди всего этого, тем не менее, болтались киты: шлепали хвостами, терлись друг о дружку, иногда даже выпрыгивали из воды друг перед дургом: сезон ухаживания — тут уж не до волн, даже высоких.
*
Длинные каникулы, когда ты один на один со своими любимыми в африканской саванне, или машине, или комнате отеля, или палатке двадцать четыре часа в сутки. Романтика близости и совместной изоляции. Как можно за такие каникулы не поругаться с мужем, я представляю с трудом.
Мы с мужем почти десять лет вместе, поэтому ругаемся обычно не злобно. Каждому давно понятно, что если хотелось нормального/нормальную, обычного/обычную и подходящего/подходящую, то надо было на таких и жениться. А мы вместо этого женились по любви и, соответственно, как раз наоборот.
В путешествии по Африке мы продержались до дня восемнадцатого. Ночью с семнадцатого на восемнадцатый день, пока я спала, муж втайне перевел мой будильник с шести (как завела я) на пять утра (как хотел он). Потому что надо смотреть зверушек. Восемнадцатый день подряд. Львов. Зебр. Носорогов. Будить двухлетнюю Соню, сладко сопящую рядом, и бежать в холодную ночную саванну смотреть зверушек. Восемнадцатый день подряд. Когда я проснулась по будильнику в пять и поняла, что рассвет не через час, а через два, наступила моя точка кипения.
Я человек по натуре спокойный и бережливый. Поэтому моя точка кипения — это не разбитые тарелки (тарелки жалко). Это значит, пора серьезно взяться за воспитание мужа. Муж, наоборот, предпочитает от женщин битую посуду. Так, чтобы швырнула, попала, разбила, забыла. На второй минуте воспитания он хочет убежать в другую комнату, на пятой – улететь на Луну. Прелесть однако в том, что если он везет меня и ребенка на машине смотреть зверушек (за рулем), то убежать никуда не может. К тому же, в тот день на въезде в национальный парк была длинная очередь. В такой очереди водителю из машины выходить нельзя. То есть мужу нельзя, а мне не нужно. Удобный случай заняться разъяснением того, например, что зверушки – это не самое важное для успеха семейного отдыха с женой и двухлетним ребенком.
Где-то к середине очереди муж мечтал дислоцироваться в соседнюю галактику, но не мог, и оттого начал огрызаться. Возмущаться. Требовать тишины и отдыха от воспитания. Как только муж начинает себя так вести, ссора переходит в повышенную стадию, ибо поводы для дальнейшего воспитания он мне дает в эти моменты быстрее, чем я успеваю воспитывать. Но у меня хорошая память, и я откладываю их на потом, а потом каждый обсуждаю по очереди. Перспектива провести остаток жизни на Альфа-Центавре мужу в эти моменты кажется все более привлекательной.
У меня в эти моменты тоже несколько меняется восприятие действительности: удивительным образом я начинаю замечать окружающих мужчин. Это происходит совершенно не нарочно: то есть сижу я в машине, разговариваю, за окном одни антилопы, и вдруг муж бурно возмущается, морозит какую-нибудь чушь, а в окне один за одним посреди саванны появляются красивые мужики. И умные, наверное. И будильник втихую наверняка не переводят.
В этот раз мне очень понравился один из белых гидов-водителей. Я наблюдала за ним при прохождении различных киосков и билетеров на въезде в парк. Высокий, поджарый, с острыми чертами лица, бардачно кудрявый, с жестикуляцией, выдававшей темперамент и характер. Иногда он как-то знакомо щурился; общаясь с билетерами, возмущался, ибо поднял свою группу в пять утра, а в парк их рано не пропускали; потом умудрился тихо пристроиться вне очереди.
И только через четверть часа я с разочарованием вдруг поняла, что из всех окружающих он больше всех похож на моего мужа. Травма узнавания, что тут еще скажешь.
*
До Намибии я не знала, что в пустыне бывают туманы. Не пыльные и песочные бури, а именно влажные утренние туманы, ложащиеся на сухие в остальное время пески. Туман тут приходит с океана и создает удивительный мир: например, в этой прибережной пустыне большое ранообразие причудливых лишайников, которые оживают на глазах, превращаясь из чего-то полусухого и чахлого в нечто красочное и сочное, когда на них попадает влага.
*
В Намибии при желании можно почти не выезжать из некого немецкого мира. Отличные дороги (лишь по обочинам — мусор и кое-где хижины нищего черного населения вдалеке), отличные отели, отличные рестораны, отличные магазины. В части этого немецкого мира нас недавно накормили точно таким завтраком, какой я ела каждое утро в Германии: белые булки, вкусное масло, сыр, семь видов колбас и ветчин, нарезанных очень тонко. Единственное, что отличалось – это источник мяса, ибо колбасы были из куду и страусов, а не из упитанных немецких коров, но не были от этого хуже. Я даже почувствовала легкую ностальгию по той немецкой регулярности, из-за которой нельзя было избежать колбасы на завтрак двадцать, а то и тридцать дней подряд.
*
Сделала инжеру впервые. Проращивала в стеклянной посуде красный тефф, который растет только в высоких горах, пока не показались крошечные зеленые росточки. Потом сквашивала его до брожения. Потом перетирала с водой и пекла темные лепешки на оливковом масле. Получились плотными, ароматными неким не то ореховым, не то хлебным, не то кефирным духом. К таким не надо ни карри, ни традиционной картошки в остром соусе, ни даже эфиопского мяса, то сырого, а то приготовленного в пряностях, а хватит и чего-нибудь породнее и попроще, вроде сыра: сиди, ешь, наслаждайся сытностью и палитрой вкусов. Теперь гадаю, пекут ли на родине теффа — в Эфиопии и Эритрее — такие темные блины, потому что есть еще светлый теф, который выглядит красивее, и из которого точно пекут нечто более пористое, бежевое и кисловатое.
almond & dandelions 