almond & dandelions

Шестилетняя Соня любит загадки. Так как на русском она общается вживую только с нами, то удивить новой загадкой ее несложно. Я загадываю что-нибудь банальное, известное почти всем, но не Соне: «Сидит девица в темнице, коса на улице». Соня гадает, потом я объясняю, и мы обсуждаем отгадку (морковь).

Соня, когда приходит ее очередь, тоже не теряется, хотя ни одной хитрой литературной загадки на русском она не знает: «Сидит девица в темнице, нога на улице!» — бодро оттараторивает она. «Как же у нее на улице нога?» — удивляюсь я. «А она сидит у окна, ногу высунула!» — тоже без секундной даже задержки выдает Соня. Я долго думаю, какой овощ мог на улицу высунуть ногу? И овощ ли это? В конце концов Соня объясняет мне поучающим тоном, что это «ле-е-е-естница!» «А почему же нога на улицу?» — снова удивляюсь я. «А она в комнате не поместилась!» — и смеется.

Тут к загадкам подключается папа: «Висит груша, нельзя скушать!» Соня, начитанная энциклопедиями, не теряется: «Аппендикс!»

Вокруг меня всегда было очень много любви. Там, где бывает много любви, бывает много скорби.  

На расстоянии, в слепоте, без возможности сказать и увидеть, уход любимого человека происходит будто у тебя изнутри. Мир невольно сужается до восприятия потери. 

Поначалу ночами не получалось спать. В одну ночь я наплакала высокую стопку блинов. В другую соткала полотно на деревянном станке. Незатейливая работа рук, как постукивание под поток мыслей и воспоминаний.

Потом накатил полусон-полуявь. И днем, и ночью мне снились тягостные своей безысходностью кошмары: сделать ничего нельзя, ничего нельзя сделать. 

Когда осознанные кошмары закончились, я начала просыпаться в какое-то странное время: три часа ночи, пять утра, — будто бы после крепкого сна, но с бешено бьющимся сердцем, задыхаясь. Просыпаясь, слышала, что грудной ребенок от моего быстрого дыхания начинал шевелиться, и старалась спешно перестать громко дышать. Успокаиваясь, долго лежала, не в состоянии заснуть. Заметят ли дети утром, что у меня по ночам в молчаливой истерике прыгает куда-то сердце? Нужно ли пойти к врачу, думала я? Но нет таблетки от скорби. А если бы и была, я бы отдала ее тем, кому еще больнее.

Через неделю я рассказала обо всем Соне. Кратко, мягко. Соня посмотрела спокойно и продолжила играть. Не нахмурилась, не погрустнела, как раньше, от первой новости о болезни. Еще через пару дней я попробовала сказать ей еще раз, будто обьясняя — ведь может быть она не поняла. Что именно понимают о смерти дети в шесть лет? Но она ответила, быстро собрав брови у переносицы, как будто удерживая их, подрагивающие, чтобы они не убежали еще дальше, не сползли на кончик носа: «Мама, пожалуйста, не пытайся меня огорчить — я уже огорчилась.» Нет слов, которыми можно сказать о скорби близкому так, чтобы она не стала его скорбью, даже если этот близкий — ребенок.

Все это время мне хотелось найти ее фотографию. Это стало чем-то вроде навязчивой идеи: фотография ее молодости. В той фотографии я еще не родилась, и братья мои не родились тоже, и нет в ней ни знакомого нам места, ни времени. Зато есть уже все то, из чего потом нас, детей, соткет будущее: его любовь, ее любовь, любовь моей мамы к ним обоим и много-много черно-белых лучиков смеха, прячущихся у нее вокруг глаз в полуулыбке.

Для себя, про Соню.

У Сони каникулы, а у нас нет. При этом по-прежнему карантин, младенец, работа по интернету. Прогулки с нами возле дома чередуются с домоседством — тоже с нами. Дома смотреть телевизор или заниматься программами на Ipad мы разрешаем Соне до часа в день. Я думаю, этого хватает: периодически мне приходят оповещения, в которых (буквально) говорится: «Поздравляем, вы сделали полторы тысячи математических задач второго класса!» Время от времени мы все вместе играем в какие-то настольные игры — сегодня, например, я дочитала, наконец, инструкцию к игре Iota, и оказалось, что это не скучная для нас всех игра про множества абстрактных объектов и их свойства, а до этого мы «резались» в геометрическую игру Blokus. У меня были какие-то планы усадить Соню на каникулах за прописи, читать каждый день на английском, вместе печь кексы и рисовать акрилом, или что там еще принято делать, но на самом деле все это я банально не успеваю. Общаться вне дома, приглашать гостей, нанять няню или уборщицу, или даже отправить ребенка с папой в зоопарк страшно из-за ковида. К тому же, как было написано на стене нашего садика, детям надо дать поскучать — тогда они начинают самостоятельно заниматься творчеством. Поэтому в остальное время, пока мы заняты, Соня в одиночестве рисует, лепит, вышивает, строит, играет, а недостаток товарищей по играм и новых впечатлений компенсирует аудиокнижками и просто книжками.

Недавно Соня в очередной раз потеряла проигрыватель, на который мы записываем ей аудиокниги на русском. Потом перечитала у нас дома все детские книги на русском правильной толщины (это уже достаточно толстые книги, хотя пока еще не «Война и мир»), многие дважды. Потом занялась творческим вредительством.

— Соня, зачем ты порезала свои штаны?

— Я играла.

— Во что?

— В зверинец. То есть сначала в пиратов, но потом решила поиграть во что-то более мирное.

(За штаны Соня была наказана лишением мультиков на день и длинной речью про детей из бедных семей, которым не на что даже купить себе зимнюю одежду, пока некоторые избаловались и режут вещи, а также заверениями, что я теперь одежду буду покупать только тем самым детям, а не Соне. Так и надо сделать, но я для этого, видимо, недостаточно хороший человек.)

Еще до того, как мы найдем проигрыватель, мы отдали ей один компьютер. На компьютере Соне разрешается открывать браузер и слушать аудиокнижки на ютубе, а больше ничего не разрешается. Соня, не смотря на порезанные штаны, с компьютером дисциплинирована и действительно слушает книжки, а не смотрит мультики. Я правда все равно немного переживаю про обилие рекламы, которую ютуб вставляет абсолютно во все, и поэтому постоянно заглядываю Соне через плечо. Вчера, зайдя на кухню, обнаружила Соню слушающей книгу «Шуры-муры в пятом Д» про детей всего лишь в два раза ее старше.

— Соня, как ты нашла эту книгу?

— Очень просто, я тебя научу! Я ввела: «смешные аудиосказки про двоечников».

«Ни сачком уловить
бесстыдную легкость детства,
ни приметить точку, где время его доело.
Вот вы стаей несётесь к речке,
вереща и забыв раздеться.
Десять пыльных местных чертят
и ты — городской маршмеллоу.
Мелкий — мокнешь до синевы
и ныряешь в любую лужу,
без скандала и боя не покидаешь пляж.

Что ж, ликуй, получай монтаж.
Сам живешь. Сам жуешь свой ужин.
Сам себя, запихнув в обнову, отводишь в ложу.
Месяц в городе возле моря.
И что же? Что же?
Даже ножку не обмакнёшь?»

(из lllytnik.livejournal.com)

Это прекрасное стихотворение, отчасти потому, что вторая строфа совсем не про меня — то есть мне не пять, но я по-прежнему готова мокнуть до синевы. Поэтому после Нового Года мы едем в лютую зиму, с снегами, льдами и метелями. Я не умею кататься на лыжах, ни на беговых, ни на горных, и еще не умею кататься на коньках, но честно лезу на все эти приспособления каждый раз при случае все равно, чтобы с них упасть, подняться, снова упасть, и так по кругу. В этот раз еще обещают сани запряженные собаками и лошадьми, снегоступы, снегомобили, и жонглирование младенцем одетым, как капуста. Шучу только про младенца, и то отчасти: на самом деле не меньше половины путешествия, конечно, уйдет на создание ему комфортных условий, еще половина на Соню, сугробы и санки, еще половина на ее виртуальную школу по интернету, и еще половина на предосторожности от ковида-19 (вместо самолетов, ресторанов и уборщиц — машина, жареные яйца и швабра). Зато в тот вагон времени, который после этого останется, может быть действительно удастся с чего-нибудь упасть лично.

Сон младенца Фили чуток:

Он во сне считает уток.

Громкий звук — и утки нет,

Филя плачет утке вслед.

(На самом деле Филя улыбается намного чаще, чем плачет — включает по утрам обаяние, как фонарь, и применяет по очереди ко всем членам семьи, пока те не растаят, не забудут про дела и планы, не сядут рядом и не начнут вместе с Филей громко и вдохновенно дуть из слюней пузыри под совместные похихикивания. В целом, так — разумно, полезно и утонченно — и проходят мои дни этой зимой.)

Пытаюсь отойти от Фили.

— Кха-кха-а-а! — говорит Филя, завышая интонацию к концу фразы. Я уже знаю, что это надо понимать так: «Мама, у меня совершенно пересохло в горле, давай, пожалуйста, попьем и поедим.»

— Ладно, сейчас я тебя быстро покормлю и пойду работать, — говорю я. Трехмесячный Филя приободряется, на лице его появляется удовлетворенная полуулыбка. Я по-деловому снимаю футболку, устраиваюсь, даю ему грудь. Филя берет, прилежно начинает сосать, одновременно внимательно смотрит мне в глаза. Я смотрю строго; потом не смотрю; потом не выдерживаю и чуть-чуть улыбаюсь. Филя расплывается в ответ от уха до уха. Я не выдерживаю и тоже широко улыбаюсь. Филя счастливо открывает рот — как бы смеется, от этого теряет грудь, и тут же начинает строить мне глазки.

— Филя, мы будем кушать или нет?

— Агугик! — внятно, задорно. В этот момент Филя похож на изображения маленького Будды: вместо глаз — лучики смеха. Я опять не выдерживаю, улыбаюсь, говорю еще что-то, снова предалагаю грудь, грожусь уйти. Филя смеется, заигрывает, завязывает разговор о погоде («Гу-у-у, эгек!» — обрисовывает сегодняшнюю погоду Филя) и прическе (он замечает любые изменения: новую заколку, торчащую прядь, собранные по-новому волосы — и долго вдумчиво их разглядывает, заинтересованно комментируя).

Наконец, спрятав улыбку, я опять пытаюсь отойти. «Кха-кха-а-а!» — с вежливым возмущением говорит Филя, и все повторяется сначала.

А пятилетняя Соня исправно ходит в новую школу. Там тесты на ковид два раза в неделю по слюне, библиотека, рисунки настоящей пастелью, друзья-прогулки. Любовные письма Соне из школы начали приходить на третьей неделе учебы. Спасибо пандемии, дети общаются только с одноклассниками, поэтому все послания пока только от пятилетних, и оттого коротки. Например, первое письмо (на английском) начиналось так: «Сонья, я тебя люблю, а ты меня нет.» Так оно и заканчивалось, зато в этих двух фразах автор сделал много уместных в его возрасте ошибок. Соня написала ответ: «Я тебя тоже люблю, но мое имя пишется не так, а вот так: Соня.» Молодец, тренирует партнера с первого любовного послания, подумала я, а вслух сказала:

— Может, лучше напишем «Ты мне нравишься»? Или «Ты мой лучший друг»? Как-то не принято так сразу признаваться в любви. Это могут неправильно понять. И может, не будем поправлять его ошибки в письме? Это считается неприличным… Можно мягко сказать при случае…

— Мама, ты просто его не знаешь! — категорично ответила Соня и засунула свое письмо в портфель, чтобы отдать получателю на следующий день.

И действительно, я его совершенно не знаю, внутренне смирилась я.

Как автору, мне интересно, какими мы выйдем из этого карантина. Седыми? Притихишими? С морщинами, в каждой из которых прячется не исполненное? Не пошли, не увидели, не встретились, не полюбили. Или перешедшими некую древнюю реку, с глазами, полными ряби ее вод? В той реке я изо дня в день купаю нектар сердца моего (нектар от теплой воды розовеет и агукает; ему уже два месяца, у него споконый умный взгляд, нежная шелковая макушка и пухлый животик); читаю книжки из школы со светом очей моих (свет очей подпрыгивает на длинных ногах, кричит и хохочет, задирая лохматую голову с длинными волосами того же оттенка, что и мои); прижимаюсь перед сном к инжиру души моей (инжир в карантине катастрофичеки не стрижен и похож оттого на библейского еврея; у него меж рыже-русо-седых бровей появилась еще одна морщинка, которая, как умеет, отвечает за непривычное в прошлом и ежедневное теперь: чинить дом, сажать сад, общаться с моей мамой и менять подгузники); веду с мамой важные разговоры о неважном (для мамы эпитетов у меня нет — она мама); и урывками занимаюсь наукой. А снаружи — эпидемия, выборы, теплеющий ураганами и пожарами климат, недофинансирование всего привычного, все признаки грядущего кризиса, сумашествие полемики перешедшей в мордобитье, рушащийся вокруг как-будто мир. Затянувшееся счастье-несчастье, горе-небеда, в котором небеда стала уже одним словом, которое мы по букве, по шагу, по капле проживаем каждый день.