Хочу постепенно перенести сюда что-то из того, что писала в прошлом. Возможно потом соберу в одно место и фотографии.
I
Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения, будь то строительство империи или туризм.
И. Бродский, «Путешествие в Стамбул»
На мне белое платье до пят, волосы распущены по плечам, а запястье звенит браслетами. Под ногами моими тысячелетняя мостовая, мощеная мрамором. Я – Теодора в своем Константинополе. Хотя ощущению слегка мешает тот чрезмерно настойчивый турок, кто уже битый час пытается всучить мне мужские носки втридорога, приправляя их джентельменским набором каждого провинциального продавца в Стамбуле («Привьет!», «Сори?», «Но-проблема-мадама»). Носки блекло-серого цвета и с красной линейкой, как в прописи. Впрочем, он на этой площади — всего лишь один из нескольких тысяч таких же шумных, смуглых, торопливо обтекающих меня с любопытными взглядами турецкоподданных.
Что же до Теодоры, то она увлекла меня своей «карьерой» – той, для которой женщине удается использовать все без исключения, данное природой. Отгуляв нелегкую юность проституткой и мимом на подмостках дешевого театра (дно римского общества VI века), она добилась положения элитной гетеры и увенчала череду знатных любовников будущим императором Юстинианом, кто и стал ее супругом, потрудившись сменить для этого законы. В браке она оказалась той мускулистой шеей, которая поворачивала голову царственного мужа, то есть де-факто правительницей Римской империи. А позже, несмотря на бурное прошлое, строгой греческой церковью даже была причислена к лику святых – официально за верность, но я все же думаю, что за прочие таланты, которые не принято поминать всуе.
Могла ли Теодора думать, что в ее возлюбленном городе, на том месте, где когда-то была прекрасная и светлая мозаичная площадь, потомки азиатских кочевников будут заворачивать мясо барашка в лаваш и бесцеремонно засовывать почти что во рты нескончаемой черноусой и чернобровой толпы?
II
Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие – места, чья география вызывает историю к жизни.
И. Бродский, «Путешествие в Стамбул»
Черепахи мечетей с серыми панцирями – они бы уплыли по небу, как по морю, но приколоты к земле иглами минаретов. Сочная вязь изразцов (разве возможно такое выписать?), насыщенный свет узорчатых витражей. Все это визуальное богатство, не имеющее ни смысловой оси, ни образа, а имеющее тысячи мотивов, кружит голову. В Стамбуле почти нет фигуративного искусства, кроме – поздняя, прозападная мода – портретов султанов. Ислам, как известно, не поощряет изображения людей, считая это шагом к идолопоклонничеству. Пользуясь схожей логикой, византийский император Лео III еще в VIII веке разрушил все ранние фрески, мозаики и иконы, порезвивишись при этом от души. История показывает, что прекрасное уничтожается исключительно во имя богов, дабы с ними же и разделить ответственность – в этом Лео мало отличается от, например, талибанцев, не так давно взорвавших статую Будды в Афганистане. За свои духовные «подвиги» он, впрочем, вознагражден не был, а был свергнут и замучен собственной матерью, чтобы скончаться в темнице ослепленным и изувеченным.
История этого почтенного семейства монструозна, но в бестиарии константинопольских чудовищ мать Лео III занимает скромное место. Среди выдающихся его обитателей, например, украинка Роксолана, часто поминаемая за ум и красоту, но редко – за другие недостоверно известные исторические подвиги и таланты, соответствовашие эпохе. К сердцу султана в то время было не пробраться иначе, как по головам, а то и по телам поверженных в интригах наложниц и жен. Пробравшись же, Роксолана окончательно (то есть с летальным исходом) разобралась не только с лучшей частью гарема Сулеймана, но и абсолютно со всеми его родственниками, даже самыми дальними, с его влиятельной матерью и доверенным правительством, включая визиря — дорогого (и, возможно, интимного) султану друга. Часто упоминают, что она стала самым близким человеком Сулейману. Это не удивительно, если помнить, что всех остальных его близких она методично уничтожила. Позже Роксолана не пожалела и двоих своих сыновей, возведя на трон первенца Селима. Ей повезло не узнать, что за свое правление тот не прославился ничем, кроме глупости и пьянства, и с него и начался упадок Османской империи.
Речь, конечно, не об отдельных фигурах и эпохах – речь о том, что, будучи колыбелью христианства, Константинопль всегда оставался городом востока с восточной же традицией резни. Потому странным мне кажется, что среди всех луж, впадающих в Босфор, нет красных или голубых – по цвету крови множества убитых. Впрочем, удивляться тут можно последствиям, но не причинам: город тысячи лет был желаем несметным количеством воинственного народу. Теперь так же сильно хочу его я, но я не кровожадна – мне хватит легкого недельного романа со Стамбулом.
III
И эта загадочная субстанция, эта пыль, летящая вам в морду на улицах Стамбула, — не есть ли это просто бездомная материя насильственно прерванных бессчетных жизней, понятия не имеющая –чисто по-человечески, — куда ей приткнуться?
И. Бродский, «Путешествие в Стамбул»
Всякая навигация теряет в Стамбуле смысл, как и само понятие «кратчайшего пути». Многоуровневые лабиринты улиц запутаны по образцу, наверное, прекрасной арабской вязи, коей тут подписаны все древние двери и проемы. Вдобавок, холмы: путеводители утверждают, что их семь, но быстро убеждаешься, что гораздо больше. Как и писал Иосиф Александрович, людям с одышкой тут совершенно нечего делать. Увидев в нескольких метрах от себя крышу желанного здания и спросив местный люд о входе, возможно услышать в ответ, что добираться полчаса трамваем, и это окажется правдой. Что же остается? Бродить с перерывами на ароматные денеры и береки – аутентичный фастфуд, на бардак* чая, который в руках оказывается всего лишь стаканом-пиалой, на дондурму – тягучее, как патока, мороженое — и на дурак** автобуса, где запускают по жетонам. Не думать о времени и о ногах, сбитых о причудливые изгибы мостовых. Остерегаться базаров.
С другой стороны, про все немыслимое здесь постепенно понимаешь, что оно подчинено своей особой восточной логике. Так, перейдя невредимым на другую сторону оживленной улицы, и правда хочется воздать хвалу Аллаху. Перед тем, как ступить на прекрасный узорчатый ковер мечети, ноги действительно мечтается омыть от густой пыли улиц. А свернув случайно в торговую улицу и выбравшись из нее через добрый (добрый ли?) час, в самом деле желаешь кого-нибудь зарезать. Что же касается города, то такому количеству зданий всех эпох никогда не поместиться ни в одном разумном плане, не встать вдоль квадратных проспектов – и оттого они растут и переплетаются в единый сложный организм, захвативший по кусочку Азии и Европы, а так же вдоволь водного пространства.
*бардак (турецкий) — стакан
**дурак (турецкий) — остановка
IV
…и когда посреди многонационального, птичьего почти разноголосья, едко щекочущего нос смешенья запахов и запутывающей зрение пестроты восточного базара, где все хватает и трогает тебя назойливо за руки, даже за плечи, кричит тебе в уши и бросается, мельтеша, в глаза… …посреди многодневной усталости от яркости и экспрессивности, а так же от наглости Востока, которые совместно уже перевалили предел допустимого разнообразия впечатлений и заставили как мячик скакать сердце и настроение – то в пятки страхом семи смуглых турков, смыкающихся кольцом, то в румянец ушей от необыкновенного чайного радушия, то в злость сжатых губ от разочарования хитростью и необязательностью, а то в головокружение от всей этой немыслимой, через край, сквозь стереотипы и утомление бьющей по тебе полноцветной, насыщенной красоты — мест, природы, людей, страны… …и когда посреди всего этого настигает вдруг пронзительный и нечеловеческий крик-песня моэдзина из ближайшей мечети, своим заунывным многовековым плачем останавливая тебя, как пешку, в случайной точке пространства, и призывая невольно посмотреть на всю эту суету как-будто с его высоты – не то минарета, не то древнейшей истории его религии… …и тут же все неожиданно замирает на одной этой широкой и тягучей ноте пентатоники, как-будто замедляя темп и ритм – даже дыхания, и затихает, чувствуя в унисон — в абсолютном единстве со всем окружающим, независимо от того чем, является: ковром, тряпкой, кувшином, гашишем, бездомной собакой или человеком — не говоря уж о происхождении и культуре… Тогда, наконец, на сотую, но бесконечную перспективой долю секунды тебе кажется, что именно за этим ты ехал, шел, плыл, летел, тратил силы, время и деньги, и что именно для этого стоит – обязательно, непременно стоит – сюда вернуться еще тысячу и один раз.
А после, сразу же следом за последним звуком, повисшим в воздухе вселенской тоской — большей, кажется, чем можно принять и выдержать, базар снова оживает и начинает растаскивать тебя на куски, демонстрируя тебе сиюминутность того, что показалось вечностью, и ты снова окунаешься с головой в эту торопливую криками, но ленивую делом жизнь привыкшего к туристам, ничему не удивляющегося Востока.
almond & dandelions 