almond & dandelions

Шум летящего вдалеке самолета; приглушенный, почти незаметный гул и лязг спешащего старого поезда; звук роя машин на магистрали. Все это сливается в отдаленный, спокойный и тихий гул, которого никто, кроме меня, кажется, отсюда не слышит. Поверх него я слышу более громкий шелест листвы, шевелимой ветром возле дома; шорох падающих листьев с каждым движением воздуха. Еще громче, настойчивым ритмическим рисунком — треск кузнечиков. И, под утро, волшебно-мелодичное пенье птиц. Самые красивые птичьи песни в Америке у пересмешников. Их трели вторичны — их придумал кто-то другой, — но именно им почему-то дано мастерство.

Но все это фон. Рядом спит, сопит и одновременно покряхтывает младенец. Сладкий, по-прежнему в меня влюбленный и всю ночь ползущий ко мне. Ему шесть недель, он не умеет на самом деле ползать, но умеет вращать ногами и руками, пока странным образом не передвинется туда, куда ему надо, на спине. Аэродинамика младенцев необъяснима, но ощутима, особенно если они заползают тебе прямо под бок, чтобы там почавкивать и уютно потеть. В соседней комнате не менее активно спит Соня, которой пять. Ее дыхание не ровное, движения порывисты. Она, наверное, даже в глубоком сне бегает наперегонки или отстаивает еще сантиметр своей независимости у мира, и оттого ровно дышать не может. Еще где-то спит муж, его сон был бы для кого-то другого самым шумным, но я его не слышу — мы уже давно срослись в одного странного чебурашку, а себя услышать во сне намного сложнее, чем других.

Пробуждения каждые два часа (а именно так часто меня поднимает младенец) обостряют ощущения от ночной жизни всего лишь в собственной постели, и я чувствую и осознаю все крошечные, обычно незаметные мелочи с удивительной отчетливостью. Поначалу я даже думала, что это такой эволюционный механизм: обострение всех чувств, когда рождается ребенок, от обоняния до слуха — чтобы нас с ним не съели саблезубые тигры или те другие, кого тоже на самом деле доели, как вид, впоследствии мы. Более того, слыша и регистрируя реальные звуки, я одновременно сплю, отдыхаю, и вижу сны.

Сны эти — будто сошедшее с ума зеркало моей ежедневной реальности. Вместе с тем, они кратки и интенсивны, будто сжаты в кулак, тогда как реальность моя в этот затянувшийся карантин монотонна и размазана во времени повторением. В реальности я работаю через экран: виртуальная конференция, чай по зуму, ланч по скайпу, онлайн семинар. Во сне мы сидим с коллегой за партой очень близко, непринужденно болтаем, и нам обоим хорошо — теплый, сладкий простотой своей сон. И вдруг в неожиданной развязке мы подскакиваем, понимая, что забыли одеть маски.

Проснувшись, я вспоминаю, что скучаю по той жизни, в которой было все, кроме странной развязки. По той жизни, в которой можно было полететь в страну, где никогда не был, встретить там коллегу и друга, которого знаешь много лет, пойти после дня работы в какое-нибудь безумное с точки зрения рабочей встречи место, вроде лесной поляны, бара с дротиками или берега моря, и сидеть там локоть к локтю, чувствуя близость просто от того, что нас связывает общая теорема.

Младенец Филип Владимирович кушает, как землеройка, в несколько раз больше собственного веса в сутки. Это занимает его почти непрерывно, днем и ночью. Отчасти поэтому я все время занята, и муж занят тоже. Прибавить к этому пятилетнюю Соню с независимым характером, подготовку к ее школе (школа почему-то считает, что родителям надо посылать разнообразные инструкции ежедневно половину лета, а потом еще провести с этими родителями неделю онлайн-уроков), рабочие онлайн-встречи и письма, починку дома после урагана, — и времени и сил не остается больше ни на что. Мама моя прилетает нас немного спасать на следующей неделе, Соня идет в школу в шлеме от вируса на следующей неделе, и я надеюсь заняться, как обычно, любимой наукой, когда все хоть чуть-чуть устаканится, хотя устаканится все явно не сразу. Пока же мое, отдельное от всего этого «Я» где-то в прошлом и будущем, а в настоящем я являюсь чем-то вроде орудия труда и обеспечения, хотя это и весьма утонченное орудие.

В то время, как мы были заняты родами, в саду умерло два рододендрона, из чего я сделала вывод, что младенцев растить проще, чем кусты. Хотя может быть, если бы я прыгала вокруг каждого куста хотя бы часов по десять в сутки и кормила его грудным молоком первых три года, то все для него — куста — обернулось бы иначе.

Несмотря на все это (хотя, в общем-то, вопреки всему этому), мы сегодня поддались праздничному настроению — мама-Америка празднует День Труда, отмечая его бездельем — и съездили очень кратко на океан. Там мы плавали возле берега, а чуть дальше от берега плавала большая акула.

Роды начались в прохладном озере в Нью-Джерсийских холмах, куда мы ездим иногда плавать. Там ледяные ключи бьют из-под земли, как в озерах моего детства, медленно поднимаясь в тепло верхнего слоя прогретой солнцем воды. Я еще весь вечер и ночь делала вид, что не рожаю, потому что в час следующего дня у меня была назначена важная онлайн-встреча, и я надеялась на нее попасть. Но часам к одиннадцати следующего утра стало понятно, что если я на встречу и попаду, то разговаривать от боли уже не смогу. Вдобавок, отошли воды, и стало волнительно за ребенка. Пришлось все отменить и срочно ехать в больницу.

В больнице со мной рожало, кроме мужа, шесть человек медицинского персонала (в масках в связи с эпидемией), и все хотя фактически и не помогали — к счастью, не было нужно, — но активно за меня болели несколько часов кряду. Вот что делает с американцами запрет собираться на стадионах, да и вообще собираться. По сравнению с прошлым кесаревым сечением эти естественные роды с частичной анестезией (частичная- это когда больно, но от боли не норовишь потерять сознание) оказались просто прогулкой в парке.

Где водятся фолькльорные орущие младенцы, мы с мужем так и не поняли, потому что как и в прошлый раз, младенца выдали абсолютно чудесного, хотя и по-другому. Соня была уже в роддоме бойкой, общительной, с активным любопытством к внешнему миру, и плакать ей было поэтому почти некогда, кроме как в особые моменты, когда надо было что-то нам объяснить. А младенец Филип оказался спокойным наблюдателем, нежно-улыбчивым и влюбленным (наверное, в меня, что больше, чем приятно), и поэтому плакать ему почти незачем, кроме как в особые моменты, когда надо опять же что-то нам объяснить.

Если обо мне, то я пока мечтаю о двух вещах: во-первых, бесконечно сидеть и обнимать младенца в постели (из-за самочувствия, в общем, часть времени только этим я и могу сейчас заниматься), и во-вторых, встать, наконец, и переделать все накопившиеся дела дома и по работе. Видимо, придется как-то совмещать несовместимое в ближайшие недели. И, конечно, мне, как всегда, хочется плавать, хотя доктор пока не велит — но откуда ему знать, что некоторые из нас быстрее поправляются не в кровати, а в море.

Несколько дней тому по нам прошел мелкий, но прыткий смерч (торнадо) во время тропического шторма. Недавно мне попалась статья в Нью-Йорк Таймз про то, что десь город Нью-Йорк становится субтропической зоной. Там было много фактических ошибок, заметных даже с моим школьным образованием по географии, наполовину состоявшем из прогулов. В частности, не отрицая потепления, надо все же помнить, что Нью-Йорк и до этого долго был в субтропической зоне. Это вообще характерно для Нью-Йорк Таймз: мешать квалифицированные статьи про политику и на социальные темы с полуграмотными статьями на тему природы и климата. Им, конечно, надо исправляться, но в целом это присуще качественной прессе — с одной стороны, иметь, например, специалистов по политике Ближнего Востока с соответствующим образованием, посвятивших этому полжизни и живущих в регионе. А с другой стороны считать, что уж про климат-то или про науку может написать почти каждый, и никакого образования тут не нужно — кто там у нас недавно писал про лучшие кафе Нью-Йорка для вегетарианцев? Вот пусть они и напишут про географию, геологию и изменения климата.

Но это отступление, а главное — стоит ли удивляться, если до субтропической зоны дошел тропический шторм и даже сгенерировал тут несколько мелких торнадо. Не стоит, хотя торнадо в Нью-Джерси очень редки.

Происходило это так: я проснулась от того, что дом шатается (у меня уже полный срок с мальчиком, осталось чуть-чуть, и днем я от усталости одного этого состояния иногда сплю). Я раньше была в землетрясении, но тут дом шатался не снизу вверх, а справа-налево. Я подумала, что сейчас рухнет крыша, но куда бежать? Подвала нет, на первый этаж упадет всего больше, я на втором, а по улице летают туда-сюда предметы. Уже потом я поняла, что это были не предметы, а огромные деревья, которым лет по сто. В общем, как вполне предсказуемая мама, я побежала к Соне. Соня с супругом оказались в соседней комнате и наблюдали за уходящим смерчем в окно. Они даже не поняли, что он прошел по нашему дому, и не отошли от стекол — настолько локально было действие торнадо. Им было просто сначала темно и шумно, а потом интересно. Я срочно потребовала одеть каски (у нас действительно есть каски), и мы начали ходить по дому, пытаясь понять, что произошло. Из потолка кухни толчали стволы, воткнутые туда, как зубочистки в пирог — вертикально. Это были стволы разных деревьев, не очень толстые, с листьями, которые даже не все ободрало.

После этого нас закрутило с делами. Сломался кондиционер. Забилась канализация. Двор буквально завалило деревьями и ветками. Надо было накрывать чем-то дырки в крыше, из которых шел дождь на плиту. Общаться со страховкой на дом. И так далее. Поэтому неделя как-то прошла, но как, я не очень помню.

Если в наш дом дерево прилетело так, что умудрилось сломаться и в основном упасть во двор, оставив сувениром части в крыше, то у соседей огромное живое дерево ветром положило на крышу целиком. Дерево это вывернуло с корнями и половиной их газона, и газон так и существовал несколько дней вертикально, по-американски зеленый, красивый и стриженный. Это было так зрелищно, что у дерева начали собираться толпы после урагана и даже приехало телевидение. Соседи, вылезшие из придавленого дома, не растерялись и прикрутили к корням табличку: «Все могло бы быть намного хуже! Например, могла бы быть пандемия!». Мы оценили их чувство юмора и посмеялись. Потом, когда дома очередной день было 35 градусов и стопроцентьная влажность, муж в мыле пилил на улице бревна, чтобы к дому и сломанному кондиционеру возможно стало подойти, и никакие ремонтники не ехали (по улице вообще ничего не ехало, а только стояло, потому что на соседних улицах сорвало светофоры, и все движение перенаправили к нам), для себя мне захотелось повесить этот текст на видное место с припиской «…и я могла бы быть на девятом месяце беременности.»

…о том, что не работа, хотя работы больше всего.

Морские свинки Дуся и Фрося, почетные борцы за сельдерей, заслуженные постояльцы в нашем доме, отправляются назад в детский садик во вторник. Это и кстати, и грустно.

Кстати, потому что у меня давно уже на них аллергия: я их нежно глажу, а потом чихаю и покрываюсь пятнами. Пятна можно потерпеть, особенно если сидишь дома, но что, если мальчику внутри тоже от них хочется чихать? Вообще происходящее с иммунитетом во время беременности и влияние всего этого на ребенка — огромная научная и медицинская тайна. А еще это кстати потому, что скоро нам будет, вероятно, уже не до свинок, чисток клетки, выноса их на прогулки во дворе под сеткой от лисы и хищных птиц в правильную погоду («Там точно двадцать три, а не двадцать четыре градуса по Цельсию? А влажность ты проверил?»), стрижки свинкиных когтей (когтей у каждой больше десяти, но меньше двадцати, и я никак их правильно не сосчитаю, потому что свинки не любят стрижку и дергают лапами) и прочих подобных развлечений.

А грустно, потому что кто же, если не я, будет свинок аккуратно гладить в детском саду, почесывая именно так, как они любят (а любят они каждая по-разному, но в основном за своими прозрачными ушами)? Кто будет подкармливать хрюшек вдобавок к сену органической петрушкой и полезной, не слишком сладкой фиолетовой морковкой? Кто будет заботливо подкладывать им бумажные пакеты и картонные коробки по размеру в клетку, изображая любимые ими норы и тоннели, чтобы тренировать свинкины мозги? Кто, наконец, будет с ними беседовать на их языке — а ведь я почти умею, судя по тому, как охотно свинки отвечают.

Еще мы на днях три часа не вылазили из океана — он прогрелся уже настолько, что мы при этом даже не посинели. На пляже из-за этого теперь больше людей, но в воде купальщиков по-прежнему не так много, особено, когда море волнуется. Соня с папой катались на трехфутовых волнах, а я под них ныряла, чтобы вдруг не шлепнуло водой по животу и мальчику. Вместе с волнами на нас прыгали густые косяки мелких рыб, и надо было плотно закрывать рот, чтобы ненароком не проглотить одну. Соня в своем энтузиазме была похожа на счастливого щенка, которого полощет в стиральной машине, и мы с мужем ее по очереди хватали, не давая уплыть в открытый океан. Вообще она сейчас бойко плавает и ничего в воде не боится — это пугающее сочетание для пятилетнего ребенка.

Иногда я замечала, что люди с пляжа — те, кто оставался на песке — смотрели на меня с разнообразными легко читающимися эмоциями: например, с обеспокоенным сочувствием, или с шутливым восхищением. Видимо, когда живот по размерам превышает человека, невозможно не привлекать внимание, даже прячась с головой в воду каждые несколько минут. Соня с папой пытались перетянуть взгляды на себя, у них для этого на двоих было четыре переводных татуировки с яркими бабочками (папе татуировки достались, пока он красил ванную — Соня пришла и прилепила на спину), но ничего не работало. Шустро ныряющая и подпрыгивающая в волнах женщина почти в девять месяцев беременности, видимо, намного интереснее для праздного наблюдения, чем ее временно татуированные родственники.

А потом, уже на закате, приехала полиция и объявила, что в воде акула, и нужно выходить. Интересно, это та же акула, которая несколько дней назад съела женщину в штате Мейн в восемнадцати метрах от берега, подумали мы (мы с интересом следим за жизнью акул, даже если приходится делать это по газетам). Но акула не показалась и не призналась.